archive.redstar.ru

A+ A A-

Денис Давыдов: «Я не поэт, я – партизан»

Оцените материал
(4 голосов)

(Продолжение.
Начало в № 154, 159,164.)


Отряд Давыдова действовал весьма успешно, и это подтверждало правоту Кутузова. Более того, как отмечают исследователи, «его (Давыдова. - А.Б.) партия значительно разрослась вследствие присоединения к ней двух казачьих полков, находившихся в распоряжении начальника Калужского ополчения генерал-лейтенанта В.Ф. Шепелева. Охотно поступали под команду Давыдова отбитые им от французов русские пленные солдаты и добровольцы. Усилившись таким образом, Давыдов продолжал свои «весёлые и залётные поиски» в окрестностях Вязьмы, Дорогобужа и Гжатска».

58-21-09-12Из документов видно, что светлейший князь Михаил Илларионович и впоследствии не оставлял Дениса своим благосклонным вниманием. Так, 9 сентября полководец писал генерал-лейтенанту Дорохову: «Ему <Давыдову> предписано в случае нужды присоединиться к корпусам под начальством в. пр-ва или ген.-лейт. Винцингероде… или испросить себе подкрепление, в чем в. пр., соображаясь с обстоятельствами, не оставьте ему сделать вспоможение». 11 сентября Кутузов докладывал Александру I, что «Ахтырского гусарского полка подполковник Давыдов с 150 человеками лёгкой кавалерии уже давно живёт между Гжатска и Можайска и удачно действует на неприятельские коммуникации»; а 1 октября он ходатайствовал перед императором: «Ахтырского гусарского полка подполковник Давыдов, гвардейской артиллерии капитан Сеславин и артиллерии капитан Фигнер наиболее отличились своей предприимчивостью и успехами, с коими они производили в действие вверенные им поручения. Почему осмеливаюсь всеподданнейше представить вашему императорскому величеству, не благоугодно ли будет подполковника Давыдова и гвардии капитана Сеславина произвесть в полковники…»
Партизанский отряд Давыдова стал первым – будем так считать, но не единственным. В то время, когда русская армия, «потерянная» Наполеоном в результате блистательного осуществления Тарутинского марш-манёвра, отдыхала и пополняла свои ряды перед переходом в контрнаступление, так называемая «малая война», которую вели «летучие» армейские и крестьянские отряды, усиливалась с каждым днём.
«Фельдмаршал не ограничился бездействием, - отмечал русский военный историк М.И. Богданович, - а напротив того, из всех способов нанесения вреда неприятелю избрал самый верный. Французская армия, несмотря на понесённые ею потери, находясь под начальством гениального вождя, могла одерживать победы в решительных сражениях, но была менее способна к действиям малой войны по недостаточному знанию местности театра войны и по неимению иррегулярных войск, подобных нашим казакам. Фельдмаршал, сообразив эти обстоятельства и убедясь в пользе партизанских налётов на опыте из действий Давыдова, Дорохова и казачьих полков, оставленных в тылу армии, при фланговом движении её на Калужскую дорогу, поручил нескольким отважным офицерам небольшие отряды, составленные из лёгких войск и долженствовавшие действовать на всех путях, ведущих к Москве».
59-21-09-12А вот свидетельство адъютанта Кутузова А.И. Михайловского-Данилевского: «Желая воспользоваться столь благоприятными обстоятельствами, князь Кутузов отрядил во все стороны партизанов с повелением переноситься с одного места в другое, нападать внезапно и действовать то совокупно, то порознь. Отряды редко превышали 500 человек и были большей частью составлены из казачьих войск; иногда присоединяли к ним малое число регулярной конницы.
Фельдмаршал обыкновенно представлял начальникам партий выбирать себе в товарищи из офицеров кого пожелают. При отправлении они получали только назначение, в какую сторону следовать и где преимущественно производить поиски. Их извещали также, какие партии будут находиться к ним ближе других, для взаимной с ними связи или для совместного действия в случае превосходства неприятеля или какого-нибудь важного предприятия. Главная цель состояла в нанесении возможного вреда неприятелю; больше ничего определительного не предписывалось; всё прочее зависело от начальников партий: отважности их представлялось обширное поле.
Полковник князь Вадбольский, капитан Сеславин и поручик фон Визин были посланы на пространство между Можайском, Москвою и Тарутином. Левее от них, между Гжатском и Вязьмой, находился с самого Бородинского сражения подполковник Давыдов. Вправо от армии действовали: полковник князь Кудашев на Серпуховской дороге и Войска Донского полковник Ефремов на Коломенской.
Таким образом составилась цепь «летучих» отрядов на южную сторону Москвы и проходила там от Вязьмы до Бронниц, между тем как генерал-адъютант Винцингероде, стоя около Клина, посылал партии вправо к Звенигороду, Рузе, Гжатску, Сычёвке и Зубцову и влево к Дмитрову. Капитан Фигнер делал набеги в окрестностях Москвы <…>. Кроме всех сих партий, казачьи разъезды ходили просёлками в тыл неприятельских войск, стоявших против Тарутинского лагеря».
«Французы, - писал в свою очередь Вальтер Скотт в своём исследовании «Жизнь Наполеона Бонапарта», - не могли получить воза дров или телеги с мукой, не подравшись за них и часто с большою для себя невыгодою. Многочисленный отряд драгунов императорской гвардии был атакован и переколот казаками. Два больших обоза были отрезаны и захвачены на Можайской дороге, единственной, по которой французская армия имела сообщения со своими магазинами и пособиями. Французы потеряли целый отряд в городе Верее, на левом фланге у Мюрата. Таким образом, война продолжалась повсюду, кроме пространства, лежащего впереди армий, где, по всем вероятностям, французы могли бы иметь наибольшую выгоду».
Усилению народной войны всемерно способствовали и сами находившиеся в Москве французы. Примером тому – приказ от 21 (9 по старому стилю) сентября:
61-21-09-12«Император чрезмерно недоволен, что, невзирая на особенное повеление, которое он дал к прекращению грабежа, в Кремль входят целые отряды гвардейских мародёров…»
Надо ж такое придумать! Гвардия – отборные, лучшие части, элита армии. Известны, к примеру, «гвардейские кирасиры», «гвардейские егеря», были даже «гвардейские инвалиды», то есть подразделения, составленные из заслуженных гвардейских ветеранов. Но вот «гвардейские мародёры» - это явно новое слово в военном строительстве! Если же серьёзно, то можно понять, что обстановка была уже такова, что даже гвардии, «старым ворчунам», главной опоре императора Наполеона, было плевать на его приказы.
Любопытно, однако, привести здесь описание французских историков, рассказывающих о том, как их компатриоты (соотечественники. – Ред.) возвратились в Кремль после пожара: «Великая армия снова могла занять свои квартиры. Но как можно было теперь остановить солдат, прекратить грабежи, которым они предавались? (А теперь – особое внимание! – А.Б.) Союзники французов, особенно немцы, грабили вовсю. Москвичи называли их беспардонным войском, отличая их от «настоящих французов». В Архангельском соборе, в Кремле, вюртембержцы осквернили и ограбили могилы древних русских царей. Благовещенский собор, где совершались бракосочетания царей, превращён был в конюшню; лошади кормились у алтаря и портили копытами мозаичный пол. Так как каменные церкви почти все уцелели от пожара, то солдаты всех национальностей расположились именно в них, оскорбляя русских осквернением святыни, употребляя иконы вместо столов, шутки ради одеваясь в священнические облачения, примешивая элемент маскарада к ужаснейшей драме века».
Подумать только, шутники какие! Неувядаемое галльское остроумие – даже в полусгоревшем городе «настоящие французы» не теряли бодрости духа и чувства юмора! А грабила и насиловала, по мнению историков, лишь та разноплеменная сволочь, которую французы притащили с собой в Россию… Это только русские должны всегда и перед всеми каяться за реальные или мнимые грехи и ошибки отцов, а «цивилизованный» народ успешно находит «крайнего», оказываясь как бы и ни при чём.
Но современники свидетельствовали об обратном. Так, командир «летучего» отряда граф Александр Бенкендорф вспоминал: «Неприятель был вынужден отыскивать для себя продовольствие в окрестностях столицы. Он внёс всюду беспорядок и грабеж и уничтожал сам то, что могло облегчить его продовольствие. Скоро окрестности города представляли пустыню; приходилось искать дальше, разделяться на мелкие отряды, и тогда-то началась для французов та гибельная война, которую казаки вели с такою деятельностью и искусством».
Эта «гибельная война» получила официальное одобрение и поддержку. Главнокомандующий князь Кутузов так писал 20 сентября командиру 1-го корпуса графу П.Х. Витгенштейну:
«Поелику ныне осеннее время наступает, через что движения большою армиею делаются совершенно затруднительными, наиболее с многочисленною артиллериею, при ней находящеюся, то и решился я, избегая генерального боя, вести малую войну, ибо раздельные силы неприятеля и оплошность его подают мне более способов истреблять его, и для того, находясь ныне в 50 верстах от Москвы с главными силами, отделяю от себя немаловажные части в направлении к Можайску, Вязьме и Смоленску».
Партизанская война 1812 года – тема интереснейшая и обширная, а потому, чтобы не быть ею поглощёнными, мы не будем в неё углубляться, но посмотрим на неё с противоположной и достаточно неожиданной стороны. В авторских примечаниях к опубликованному в журнале «Отечественные записки» очерку М.И. Семевского «Партизан Сеславин» говорится:
«Как кажется, нельзя вполне доверять Давыдову там, где он повествует о собственных подвигах. По крайней мере следующее место в одном из имеющихся у нас писем А.А. Бестужева-Марлинского порождает в нас это сомнение: «Дениса Давыдова (пишет Бестужев к Полевому 15 марта 1832 года) вы судите по его словам; а между нами будь сказано, он более выписал, чем вырубил себе славу храбреца. В 1812 году быть партизаном значило быть наименее в опасности, нападая ночью, на усталых и врасплох. Притом французы без пушек и вне строя нестрашные ратники. Это не черкес и не делибаш, который не задумается вступить в борьбу с пятерыми врагами. Между прочим, я был дружен с Николаем Бедрягою, который служил с Денисом в 1812 году. Он говорит, что они могли бы в тысячу раз быть полезнее, если б Бахус не мешал Марсу. Денис вверился слишком какому-то Храповицкому и занялся более маскарадом да чаркою, чем делом. Бедряга уехал из отряда давыдовского за то, что он велел перерезать на честное слово сдавшихся ему французов».
Мнение Бестужева-Марлинского представляется достаточно спорным, ибо он даёт оценки Давыдову – вернее, выражает сомнения – с чужих слов.
62-21-09-12Как говорится, на войне каждый солдат считает свой окоп главным и уверен, что на его участке было всего труднее. У этой «медали» есть две стороны: считая свою позицию самой главной, солдат будет драться до конца, однако на других, кто не был с ним рядом, он может смотреть свысока, мол, чего вы там понимаете, вот у нас было!..
Поэтому оценки партизанской службы, которые дают те, кто воевал в «летучих» отрядах, и те, кто был в составе главной армии, весьма разнятся. Даже по тому немногому, что нами уже рассказано, можно понять, что отряд Давыдова нападал не только на «усталых и врасплох». Настораживают и некоторые утверждения Николая Бедряги, с которым Александр Бестужев был дружен, а потому принимает его слова за истину.
Посмотрим же непредвзятым взглядом. Бедряга, тогда 36-летний штаб-ротмистр Ахтырского гусарского полка, находился в подчинении 28-летнего Давыдова, который был его тремя чинами старше. Денис пишет о нём так: «Малого росту, красивой наружности, блистательной храбрости, верный товарищ на биваках; в битвах – впереди всех, горит как свечка». Вот и всё, в «Дневнике партизанских действий» имя его упоминается ещё три раза – в действии.
Зато фамилия «какого-то Храповицкого», как сказано в «Отечественных записках», встречается в тексте «Дневника...» порядка тридцати раз! Он не только был одного возраста с Давыдовым, но и давним его знакомым: их первая встреча произошла ещё в 1807 году, когда Денис ехал к армии.
«На походе я познакомился с некоторыми офицерами, между коими были князь Баратаев, Ясон и Степан Храповицкие. Я не думал тогда, что с последним буду служить в великий 1812 год партизаном и заключу с ним братскую дружбу на кровавых пирах войны Отечественной!»
Даже описание Денисом Храповицкого в ряду прочих офицеров получилось и больше, и теплее, нежели того же штабс-ротмистра Бедряги. Сравните: «Волынского уланского полка майор Степан Храповицкий – росту менее среднего, тела тучного, лица смуглого, волоса чёрного, борода клином; ума делового и весёлого, характера вспыльчивого, человек возвышенных чувств, строжайших правил честности и исполненный дарований как для поля сражения, так и для кабинета; образованности европейской».
Разумеется, в отряде, в тылу противника, у всех у них настроения и взаимоотношения были совсем иные, нежели стали после войны, когда неизбежно пошли свои счёты, стали вспоминаться неоценённые заслуги и сравниваться полученные награды… И опять - та же мысль, что главный-то «окоп» был именно твой… Что делать, коль человеческая природа столь несовершенна и особому совершенствованию не подлежит?
Михаил Иванович Семевский написал: «Честолюбие, зависть, эгоизм, жестокосердие – все эти и им подобные качества не были чужды ни Фигнеру, ни Давыдову, ни Сеславину, ни одному из тех, имя  которого  со  славою  красуется в летописях Отечественной войны».
Но разве только им одним и только тогда? Ни войну, ни политику не делают, как говорится, «в белых перчатках», хотя перчатки и являлись форменной принадлежностью, но только на сражении они белыми оставались недолго. Впрочем, переходить в область философии мы не будем, так же как не станем никого упрекать за данные им оценки – каждый имеет право на свою точку зрения. Только отметим, что по сравнению с товарищами, вышедшими в генералы и украшенными хотя бы Аннинской лентой, Бедряге не повезло: он получил чин полковника только при отставке, хотя тоже дрался отважно и в августе 1813 года был даже награждён орденом св. Георгия IV степени.
Насчёт жестокости Давыдова по отношению к пленным доказательств нет. Более того, Денис Васильевич именно за это осуждал полковника Александра Самойловича Фигнера, который стал партизаном, последовав его же примеру.
«Фигнер был гениальный партизан, - указывал в своё время русский историк Э.И. Стогов, - это был храбрейший человек и неистощим на выдумки – дурачить и истреблять неприятеля. Хладнокровие его было неподражаемо, французы ужасались его имени …»
Вот что писал Денис о своём погибшем товарище: «Мы часто говорим о Фигнере – сём странном человеке, проложившем кровавый путь среди людей, как метеор всеразрушающий. Я не могу постичь причину алчности его к смертоубийству! Ещё если бы он обращался к оному в критических обстоятельствах, то есть посреди неприятельских корпусов, отрезанный и теснимый противными отрядами и в невозможности доставить взятых им пленных в армию. Но он обыкновенно предавал их смерти не во время опасности, а освободясь уже от оной…»
Оборвём цитату, ибо точка зрения Давыдова понятна, и сомнительно, что, осуждая Фигнера на бумаге, он на практике поступал бы точно так же. Скорее, как опытный автор, он бы аргументированно оправдал своего товарища, а заодно таким образом и себя самого. Тем более что многие из французов подобное отношение заслужили!
Денис Васильевич не отрицал, что были случаи, когда и ему приходилось казнить пленных. Он вспоминает, как 9 октября, в районе села Спасское, партизанами были захвачены «несколько неприятельских солдат, грабивших в окружных селениях», и один из них, как показалось, имел «черты лица русского, а не француза»:
«Мы остановили его и спросили, какой он нации. Он пал на колена и признался, что он бывший Фанагорийского гренадерского полка гренадер и что уже три года служит во французской службе унтер-офицером. «Как! – мы все с ужасом возразили ему, - ты – русский и проливаешь кровь своих братьев!»
– Виноват! – было ответом его, - умилосердитесь, помилуйте!
Я послал несколько гусаров собрать всех жителей, старых и молодых, баб и детей, из окружных деревень и свести к Спасскому. Когда все собрались, я рассказал как всей партии моей, так и крестьянам о поступке сего изменника, потом спросил их: находят ли они виновным его? Все единогласно сказали, что он виноват. Тогда я спросил их: какое наказание они определяют ему? Несколько человек сказали – засечь до смерти, человек десять – повесить, некоторые – расстрелять, словом, все определили смертную казнь. Я велел подвинуться с ружьями и завязать глаза преступнику. Он успел сказать: «Господи! Прости моё согрешение!» Гусары выстрелили, и злодей пал мёртвым».
Комментируя подобные случаи, анонимный автор второй половины XIX столетия – искренний противник, как он её назвал, «либерально-рутинной точки зрения», писал: «Со своим партизанским отрядом забирая города, он вешал шпионов или людей, виновных в измене, вовсе не думая о том, что и шпион, и преступник тоже люди».
Автор вполне понимает и в последующих своих словах одобряет поведение Давыдова – война имеет свои законы, преступления должны быть наказуемы, а общество – ограждено от преступников. Но, как мы видим, даже к преступникам Денис проявлял истинное великодушие и милосердие. Расстрел, казнь за воинские преступления, считается казнью гораздо более «почётной», нежели позорное повешение, и смерть от пули гораздо легче, нежели от телесного наказания…
Однако сторонники той самой «либерально-рутинной точки зрения» ничтоже сумняшеся упрекали Дениса в жестокости – хотя именно эта кажущаяся жестокость позволила сохранить жизни десятков, сотен, а то и тысяч мирных людей, которые могли погибнуть от рук мародёров, насильников, дезертиров и прочей сволочи, уничтоженной партизанами.
И вот как считали военные люди сто лет спустя – это написано в книге, посвящённой истории Кавалергардского полка:
«По окончании Отечественной войны голоса завистников и врагов Давыдова умаляли славу его партизанских подвигов, упрекая его в трусости и жестокости, будто бы проявленной им в его наставлениях крестьянам об истреблении французов. Упрёк в трусости падает сам собой, жестокость же неразрывно связана со всякой народной войной, целью которой является совершенное истребление неприятеля».
Тему партизанства не следует рассматривать с позиций иного времени, отрывая от конкретной боевой обстановки и тех задач, которые тогда решались.
А то ведь до чего додумался известный нам литературовед Борис Эйхенбаум:
«Партизанство этой эпохи – проявление военного либерализма, военной оппозиции; это военная богема, воодушевленная презрением к официальному, бюрократическому духу армии. Профессионалы-фронтовики смотрели на партизан как на дилетантов и налётчиков, как на беспокойный элемент. Партизаны со своей стороны противопоставляли свои методы методам регулярной армии, как искусство ремеслу, выдвигая принцип личной инициативы, предприимчивости, храбрости и пр.»
Звучит красиво: «военный либерализм», «оппозиция», «военная богема», «презрение к официальному, бюрократическому духу армии»! Но позвольте напомнить, что в числе командиров «летучих» отрядов 1812 года были будущий руководитель III отделения и шеф корпуса жандармов граф Александр Христофорович Бенкендорф и будущий военный министр, затем председатель Государственного совета светлейший князь Александр Иванович Чернышёв. А уж этих генералов вряд ли бы кто рискнул назвать либералами, ибо за такое оскорбление вполне можно было оказаться на съезжей - в полицейском участке!
«Профессионалы-фронтовики»  – тоже звучит круто, хотя «фронтовиками» или «фрунтовиками» в те времена именовали не боевых командиров, но «мастеров шагистики» (словарь Брокгауза и Ефрона трактует понятие «фронтовой офицер» как «офицер строевой части»). Ведь само понятие «фронт» в Двенадцатом году означало не «линию соприкосновения передовых подразделений с противником на театре военных действий», как сегодня, но «лицевую сторону военного построения войска».
Зато именовать дилетантами таких партизанских начальников, как генерал-лейтенант Иван Семёнович Дорохов, генерал-майор барон Фердинанд Фёдорович Винцингероде, командир Мариупольского гусарского полка полковник князь Иван Михайлович Вадбольский или вышеупомянутые генерал-майор граф Бенкендорф и полковник Чернышёв, просто смешно. (Уточним, что чины указаны на начало осени 1812 года.)
Кстати, шеф жандармов оставил прекрасные воспоминания о своей партизанской службе, которые органично дополняют изображённую нами картину:
«Мой лагерь походил на воровской притон; он был переполнен крестьянами, вооружёнными самым разнообразным оружием, отбитым у неприятеля. Каски, кирасы, кивера и даже мундиры разных родов оружия и наций представляли странное соединение с бородами и крестьянской одеждой. Множество людей, занимавшихся тёмными делами, являлись беспрерывно торговать добычу, доставлявшуюся ежедневно в лагерь.
63-21-09-12Там постоянно встречались солдаты, офицеры, женщины и дети всех народов, соединившихся против нас. Новые экипажи всевозможных видов, награбленные в Москве; всякие товары, начиная от драгоценных камней, шалей и кружев и кончая бакалейными товарами и старыми сворками для собак. Французы, закутанные в атласные мантильи, и крестьяне, наряженные в бархатные фраки или в старинные вышитые камзолы. Золото и серебро в этом лагере обращалось в таком изобилии, что казаки, которые могли только в подушки сёдел прятать своё богатство, платили тройную и более стоимость при размене их на ассигнации. Крестьяне, следовавшие всюду за казачьими партиями и бдительно несшие аванпостную службу, брали из добычи скот, плохих лошадей, повозки, оружие и одежду пленных.
Было до крайности трудно спасать жизнь последних – страшась жестокости крестьян, они являлись толпами и отдавались под покровительство какого-нибудь казака. Часто бывало невозможно избавить их от ярости крестьян, побуждаемых к мщению обращением в пепел их хижин и осквернением их церквей. Особенною жестокостью в этих ужасных сценах была необходимость делать вид, что их одобряешь, и хвалить то, что заставляло волосы подыматься дыбом.
Однако при неурядице и среди отчаяния, когда, казалось, покинул Бог и наступила власть демона, нельзя было не заметить характерных добродетельных черт, которые, к чести человечества и к славе нашего народа, благородными тенями выступали на этой отвратительной картине. Никогда русский мужик не обнаруживал большей привязанности к религии и к своему Отечеству, более преданности Императору и повиновения законным властям».
Картина воровского притона наблюдалась и во французском лагере, который располагался в Москве. «Дарю (министр Наполеона. – А.Б.), - писал Вальтер Скотт, - предложил смелый план превратить Москву в укреплённый лагерь и остаться в ней на зиму. «Можно, - говорил он, - убить остальных лошадей и посолить их мясо, а прочее продовольствие добудется через мародёров». Наполеон одобрил сей совет, названный им «львиным». Но опасения того, что могло произойти во Франции, от коей план сей отделил бы его на шесть месяцев, заставило его решиться оный отвергнуть».
Сколь развращающим образом действует война на оккупантов, даже если они почти совсем штатские люди! Граф Дарю, вроде бы интеллигентный человек, сын адвоката, дипломат и писатель, переводчик сочинений Горация и речей Цицерона, всю свою надежду по снабжению армии возлагал на мародёров и грабёж мирного населения! А ведь грабёж, как и любая уголовщина, границ не знает. Наивно было бы думать, что мародёры ограничивались «хлебом и сеном», да ещё и в необходимом им количестве.
«Французские мародёры, - отмечал А.И. Михайловский-Данилевский, - наводняли край по обеим сторонам дороги, на пространстве от 30 до 40 верст. Они состояли из беглых и отсталых, принадлежавших пехотным и конным корпусам, ходили большей частью малыми шайками, а иногда колоннами, человек в 300, предводимые офицерами или головорезами, избираемыми из их среды. Пользуясь безначалием, мародёры не знали меры насилиям. Пожары разливались по широкой черте опустошения».
Действие это соответственно рождало противодействие, и грабителей без всякого сожаления уничтожали все, кто мог. Тому в подтверждение сохранились записи рассказов о подвигах как армейских партизан, так и крестьянских отрядов Герасима Курина, старостихи Василисы Кожиной, гусара Елисаветградского полка Фёдора Потапова по прозвищу Самусь и многих иных…
Не пребывал в бездействии и наш герой: 19 сентября его отряд атаковал на Смоленском тракте, близ села Юренево, три неприятельских батальона и пленил 143 человека; 4 октября его партизаны захватили большой обоз, следовавший по пути от Семлево к Вязьме; 8 октября в районе Вязьмы отряд Давыдова напал на неприятельский транспорт, который прикрывали три полка (понятно, что были они изрядно поредевшие, но всё-таки), и взял порядка пятисот пленных… И это лишь основные вехи его партизанских действий! Недаром же французский комендант Вязьмы собрал конный отряд под две тысячи сабель, чтобы очистить всё пространство между Вязьмою и Гжатью, как именовался тогда Гжатск. Главной задачей отряда было разбить партию Давыдова и захватить «Чёрного вождя» живым или мёртвым. Не вышло. А приказ этот был найден русскими, когда войска генерала Милорадовича выбили врага из города Вязьмы…
Зато, неизвестно уж каким образом, Давыдова нашёл дружеский привет – буквально из прошлого. С какой-то оказией ему прислал письмо дежурный генерал 2-й Западной армии – Преображенского полка полковник Сергей Марин:
«Любезный Денис!
Как я рад, что имею случай к тебе писать. Поздравляю тебя с твоими деяниями, они тебя, буйна голова, достойны; как бы покойный князь радовался, он так тебя любил. Ты бессовестно со мной поступаешь, ни слова не скажешь о себе, или я между любящими тебя как обсевок в поле? Одолжи, напиши, а я на досуге напишу тебе Оду. Я болен, как собака, никуда не выезжаю: лихорадка мучит меня беспрерывно…
Армия неприятельская в очень дурном положении, не имеет ни провианта, ни фуража, всякой день теряет пленными множество. Винцингероде один взял в три недели три тысячи, а здесь так каждый день таскают сотнями. Наша же армия имеет всё продовольствие, какое только вообразить может. 6-го числа атаковали мы авангард неприятельский. Гнали его как каналью, убили 2 генералов – Дери и Фишера, более тысячи взяли, слишком 20 пушек, 1 знамя, до 30 офицеров и до 1.000 шельм, не считая офицеров, – вот тебе краткая реляция. Алексей Петрович (генерал А.П. Ермолов. – А.Б.) пошёл на отличие, дай Бог ему успеха. Старик Гарчишной идёт (адмирал П.В. Чичагов, главнокомандующий Дунайской армией, шедший на соединение с 3-й армией. – Ред.). На днях к нам пришло до 30 полков казачьих донских. До свидания, друг и брат.
Преданный Марин».
Письмо было датировано 9 октября.

 На снимке: Русские гусары в 1814 году в Нюрнберге.
Гравюра Г. Адама по собственному рисунку. 1814–1838 гг.


(Окончание следует.)

Оставить комментарий

Поля, обозначенные звездочкой (*) обязательны для заполнения

Апрель - 2018

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30

Март - 2018

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31
«Красная звезда» © 1924-2018. Полное или частичное воспроизведение материалов сервера без ссылки и упоминания имени автора запрещено и является нарушением российского и международного законодательства.

Логин или Регистрация

Авторизация

Регистрация

Вы зарегистрированы!
или Отмена
Яндекс.Метрика