archive.redstar.ru

A+ A A-

Записки чёрного гусара

Оцените материал
(3 голосов)
Записки чёрного гусара Рисунок Анны ТРУХАНОВОЙ.

(Окончание.
Начало в № 154 за 2011 г.)


Воспоминания генерал-лейтенанта и кавалера князя Ивана Александровича Несвицкого об Отечественной войне 1812 года

Теперь, однако, я был оскорблен и унижен, ибо должен был увезти из неприятельского лагеря неотмщенную пощечину. С каким высокомерным презрением смотрели на меня уланские офицеры! Что ж, Юлия жестоко меня наказала... Она, однако, забыла, что мне уже терять нечего.
- Милостивые государи! - обратился я к обступавшим меня офицерам, и, хотя изо всех сил старался сохранить видимость внешнего спокойствия, сделать это мне было нелегко. - Оскорбление со стороны мужчины смывается кровью, - небрежно кивнул я в сторону трупа, с которого кто-то уже уловчился снять сапоги. - Оскорбление со стороны женщины снимается прилюдным поцелуем!
Сказав это, я двумя руками обнял Julie за плечи, с силой привлекая ее к себе, нагнулся и крепко поцеловал в губы. Они были холодные, словно неживые... Господи, о таких ли поцелуях мечтал я, встречаясь с ней в невозвратных теперь уже для меня Манишниках?!
Когда я отпустил женщину, она отшатнулась, резко повернулась и побежала в сторону фурштата, торопясь, запинаясь и поскальзываясь, оставляя за спиной своей возмущенные голоса обступавших меня улан, блеск и звон обнажаемых сабель.
Что ж, я прекрасно сознавал, что рискую отчаянно, однако терять мне, повторю, было уже нечего. Душа моя казалась выгоревшей, как село, оставленное французами...
- Вперед, господа, все разом! - воскликнул я с дерзкой насмешкой, опуская руку на эфес своей сабли. - В таком бою у вас даже есть надежда меня победить, а то ведь... - и я опять кивнул на труп графа, до сих пор глядевшего в небо остановившимися незакрытыми глазами.
Этот словесный выпад вызвал шквал негодования, однако тут заговорил генерал:
- Хватит, князь! - строго обратился он ко мне. - Достаточно, господа офицеры! - повернулся он к своим уланам. - Наш ответ, который вы, князь, передадите своему командованию, будет один: драться! Мы либо прорвемся через ваши ряды, либо погибнем все, не посрамив чести польского шляхтича и офицера! Прошу вас, князь, в точности передать эти слова!
Я склонил голову в знак согласия и уважения. Генерал продолжал:
- Мы поручаем вам повозку, в которой будут графиня и еще три женщины, находившиеся в нашем отряде. Вверяем их великодушию русского командования! Теперь прошу вас следовать за мной!
...Четверть часа спустя мы со штаб-трубачом и двумя польскими фурштатскими солдатами сопровождали к нашим аванпостам кибитку, где, как я знал, была Юлия... Худые клячи - истые одры - с трудом тащили поставленный на полозья возок. Они оказались настолько слабы, что даже инвалидные солдаты вынуждены были брести рядом с повозкой, придерживаясь за нее руками и погоняя лошадей. Нам с гусаром также пришлось спешиться, то ли из солидарности, то ли потому, что тащиться верхом со скоростью погребальных дрог - занятие весьма утомительное. Впрочем, ежели судить беспристрастно, наши кони не так уж и превосходили польских своей упитанностью...
Когда повозка уже достаточно удалилась от бивуака готовящегося к смерти отряда и ехала вдоль леса, отделившего дорогу от лагеря, я услыхал крик и увидел, что между деревьями пробирается человек в военной шинели. Присмотревшись, я узнал в нем денщика убитого графа. Он что-то кричал - очевидно, просил остановиться.
- Езжайте, - махнул я фурлейтам и остался ждать, думая, что денщик намеревается передать своей госпоже какую-то реликвию, оставшуюся после ее несчастного мужа.
Впрочем, мужем-то граф Пшендинбовский как раз был счастливым. Это я оказался несчастным любовником...
Солдат, наверное, был слаб от голода. Он не то быстро шел, не то медленно бежал, утопая и проваливаясь в снегу, с видимым трудом поднимался и спешил ко мне. Удерживая Арапа в поводу, я равнодушно смотрел на поляка, не думая и шагу ступить в его сторону.
Человеколюбие в тех условиях было нам чуждо... Наконец денщик выбрался на дорогу и загодя, только еще приближаясь ко мне, стал расстегивать на груди шинель, чтобы что-то достать из-за пазухи. Между нами оставалось шагов двадцать.
И тут я увидел, что в руках у него оказался пистолет. Поляк выстрелил. Меня сильно толкнуло в грудь, я покачнулся назад, теряя равновесие, но удержался на ногах, а солдат бросил оружие и ринулся обратно в лес, считая, очевидно, что сполна отомстил за своего господина...
Он ошибся. Мне было больно, но боль эта казалась тупой, ноющей - боль от удара, контузии, но не от раны. Очевидно, это был дрянной солдатский пистолет, который не смог пробить моего обмундирования - с такой дистанции выстрел из «лепажа» или «кухенрейтера» уложил бы меня на месте... Что ж, это судьба: ни господину, ни денщику убить меня не удалось...
Солдат тяжело бежал по снегу, мне не составило бы труда сесть в седло и догнать его, но в том не имелось смысла: предоставив поляка собственной участи, я тем самым подвергал его наиболее страшному наказанию. В условиях зимнего отступления солдаты «Великой армии» нередко воспринимали смерть как счастливое избавление от всех мучений... Бегущий обернулся, увидел меня живым и невредимым, издал нечеловеческий крик и упал в снег, ухватив себя за волосы. Больше в его сторону я не смотрел...
Грудь моя болела, и следовало расстегнуть обмундирование, чтобы растереть ушибленное место. Распахнув шинель, я не без труда сумел расцепить брандебуры ментика, доломана, просунул руку к тупо болевшему месту, как вдруг мои пальцы нащупали два предмета, которые я вытащил вместе. Это была сплющенная пуля, судя по калибру, от пистолета «Lepage», и смятое золотое сердечко - медальон, подаренный мне на лесной поляне... Пробив мое платье, пуля попала точно в него и остановилась, не причинив мне вреда и оставив одну лишь мучительную боль...
С немалым усилием я смог открыть верхнюю искореженную крышку сердечка и увидал перед собой портрет зеленоглазой, рыжекудрой Марины. Увидел я его всего на секунду, ибо тут же эмаль, измельченная выстрелом в пыль, осыпалась, и изображение исчезло без следа, подхваченное внезапным порывом ветра...
Я вспомнил слова, сказанные мне этой дивной женщиной при прощании: «Будь я мужчиной, я бы могла тешить себя надеждой, что сумею отплатить вам той же монетой, помочь в минуту смертельной опасности! Но - увы... Я могу только молиться за вас каждый день и верить, что мое обращение к Нему вам поможет...» Так, действительно, и получилось, что молитва ее оказалась угодна Господу и она, сама того не ведая, меня спасла...
Сделав это, жена гусарского ротмистра напрочь исчезала из моей жизни, оставив мне разбитое сердечко - свое или мое, которое с тех пор я ношу на груди, не снимая...
Сжав в кулаке разбитый медальон, я повернулся к терпеливо стоящему рядом Арапу, уткнулся лицом в черный его вальтрап и зарыдал горькими, обильными слезами... О чем или о ком я плакал? О той ли женщине, что меня предала и дважды сегодня поставила под пули? Или о той, которая меня спасла, защитив от пули своим образом? Не скажу... Не знаю... Но обе они, в чем не имел я сомнений, стали теперь моим невозвратным прошлым.
Слезы облегчили душу и дали мне возможность снять то неимоверное, сумасшедшее напряжение, в состоянии которого я беспрерывно пребывал на протяжении нескольких часов... Не знаю, сколько времени я проплакал, но голова моя прояснилась, я вновь полностью овладел собой и почувствовал себя так, как всегда бывало перед боем: душу мою охватили холодная ярость и бесшабашная, беззаботная отвага.
Как раз в этот момент раздался гром наших орудий, обрушивших на противника град картечи и ядер, ибо поляки вдруг попытались атаковать боевые порядки авангарда... Эта бессмысленная атака захлебнулась, вслед отступающим бросились наши черные гусары - но далее я ничего говорить не стану, ибо боюсь, что мой читатель уже устал от крови, как некогда уставали от нее и мы, столь обильно ее проливавшие...
Я вскочил в седло, тронул коня шенкелями и быстро настиг остановившуюся при начале канонады кибитку. Штаб-трубач был очень удивлен, увидев, что моя шинель распахнута, а ментик и доломан, несмотря на пронизывающий холод, расстегнуты на груди... Вскорости уже мы были среди своих, и я докладывал графу де Ламберту о выполнении данного мне поручения и словах начальника арьергарда.
Julie находилась в доставленной мною повозке, но я ее не видел -ни по дороге, ни в лагере, где кибитка задержалась на два или на три часа перед отправкой в Манишники. Я и не хотел видеть эту женщину, для меня она просто умерла, как умер для нее и я - бессердечный убийца ее мужа... Однако, убив мужа, я тем самым сумел сохранить ее жизнь. Ну что ж, Бог ей судья!
...Последующие события войны на долгое время заслонили от меня горечь потерь и разочарований. Ведь в юности обыкновенно кажется, что в жизни твоей все лучшее, самое главное еще впереди...
Но что было тогда у меня впереди? Окончание Заграничного похода можно считать второй половиной царствования императора Александра Павловича, которая прошла весьма мирно. Вновь воевать мне довелось только на Балканах - в 1828–1829 годах. Славный Александрийский гусарский полк, которым я тогда командовал, отважно дрался при Базарджике и Буланлыке, Кулевче, Шумле и Мачине... В конце 1840-х годов был поход в Венгрию - тогда я начальствовал 2-й легкой кавалерийской дивизией, а по возвращении вышел в отставку.
Удалившись на покой, я стал делить свои досуги между Петербургом и родовым имением князей Несвицких, последним представителем фамилии которых я, к величайшему своему сожалению, являюсь - наш некогда славный род угаснет с моей смертью... Тут я, конечно, кругом виноват, но кто бы сказал, что представляется более нелепым: лихой гусарский офицер, обремененный супругой и выводком детей, или старый отставной генерал, выступающий в роли молодожена?
А посему, уже скоро засыхающее родовое древо князей Несвицких без всякого шума рухнет на землю в дремучем генеалогическом лесу российского дворянства и исчезнет так же, как истлели к нашим дням дерева некогда славных, а теперь напрочь позабытых князей Щенятевых, Тюфякиных, Моложских и иных, коим несть числа... Но покамест досадного сего происшествия не случилось, мне хочется сказать несколько слов о том замечательном роде, историю которого я завершаю, ибо в этом роду было немало людей, верой и правдой служивших Отечеству и государям. Был князь Юрий, павший в 1223 году в сражении с татарами на реке Калке, был князь Василий, боровшийся против поляков в «Смутные времена». Вице-адмирал князь Василий Федорович был Санкт-Петербургским генерал-губернатором с 1761 по 1764 год - при императрице Елизавете Петровне, при императоре Петре Федоровиче и при государыне Екатерине Алексеевне, впоследствии нареченной Великой. Сын его и мой дед - князь Иван Васильевич, скончавшийся в 1806 году, был тайным советником и кавалером обоих высших орденов. Ну а его сын - князь Александр Иванович, мой батюшка, служил военным инженером в чине генерал-лейтенанта и, между прочим, воспитывался в кадетском корпусе вместе с будущим светлейшим князем Голенищевым-Кутузовым-Смоленским...
Такие вот могучие ветви украшают наше родовое древо. Так что я думаю, что ранее сказал не совсем точно: оно не истлеет без следа, ибо легло уже надежным и мощным бревном в фундамент могущественной России - так же, как легли туда славные дерева других угасших, но не умерших для Бога и истории Отечества наших древних дворянских родов.
Возможно, кто сейчас и осудит эту патетику, но сии слова писаны мною от чистого сердца!
А что сейчас впереди у меня, старика? Быть может, совсем уже ничего, и мне, как считают немногие оставшиеся еще в живых мои ровесники, следует жить лишь настоящим, сегодняшним днем?
Что ж, и этот день прекрасен. На дворе - осень. Клены, растущие вдоль забора моей петербургской усадьбы, украсились лимонно-желтыми и багровыми листьями, а на клумбе, которая хорошо видна из окон кабинета, растут любимые мною флоксы: белые, розовые, бордовые... Их запах, печальный, горьковатый запах осени, чувствуется в комнате даже сейчас, когда окна уже закрыты на зиму.
Истинный петербуржец, я люблю осень, и очень рад тому, что дожил до нее в нынешнем году...
Но также я очень люблю весну... И потому уже сейчас, задолго до того, как ляжет на землю первый снег и полугодовой мороз скует все окрест, я начинаю думать о том времени, когда закончится долгая северная зима... О тех днях, когда возвратятся теплые вечера, очистится от низких серых облаков небо, наполнится ароматами свежих листьев и пробуждающейся земли воздух, не умолкая станут петь по утрам птицы, а в распахнутые окна будут заглядывать нежно-лиловые и белые гроздья душистой сирени...
Как хорошо жить, надеясь, что впереди у тебя будет еще хотя бы одна весна!
Благодарю Тебя, Господи!


Писано в Санкт-Петербурге,
13 января 1874 года.

 

Оставить комментарий

Поля, обозначенные звездочкой (*) обязательны для заполнения

Апрель - 2018

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30

Март - 2018

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31
«Красная звезда» © 1924-2018. Полное или частичное воспроизведение материалов сервера без ссылки и упоминания имени автора запрещено и является нарушением российского и международного законодательства.

Логин или Регистрация

Авторизация

Регистрация

Вы зарегистрированы!
или Отмена
Яндекс.Метрика