archive.redstar.ru

A+ A A-

Записки чёрного гусара

Оцените материал
(2 голосов)
Записки чёрного гусара Рисунок Анны ТРУХАНОВОЙ.

Воспоминания генерал-лейтенанта и кавалера князя Ивана Александровича Несвицкого об Отечественной войне 1812 года

(Продолжение. Начало в № 154 за 2011 г.)

 

Не прошло и минуты, как рядом с шалашом лежало пять бесчувственных тел. Собрав пистолеты и тесаки, гусары связали цесарцев конскими путами по рукам и ногам. В рот каждому заткнули большой кусок тряпки... Самая трудная часть дерзкого предприятия была выполнена, теперь следовало отнести пленных к реке и погрузить их на плот. Требовалось поспешать, ибо небо на востоке начинало светлеть, а до стоянок австрийских полков отсюда, очевидно, было недалеко...
Оглушенные солдаты постепенно приходили в себя и даже пытались сопротивляться, но делать это со скрученными назад руками и связанными ногами им было нелегко. К тому же несколько увесистых тумаков быстро утихомирили самых строптивых. Цесарцам только и оставалось, что лежать на земле и мычать, тщетно пытаясь освободить свои рты от тугих кляпов... Поднимать вражеского солдата и нести его к воде на руках представилось нам зряшной тратой сил, а потому было решено транспортировать пленных волоком: мои люди брали австрийцев за сапоги и тащили на берег. Не думаю, чтобы пленные наши чувствовали себя при этом комфортно, но позволю себе каламбур: куда им было деваться?
В три приема весь неприятельский пикет уже лежал на берегу. Потом, беря вдвоем австрийских воинов на руки, гусары переложили оных на настил плота. Туда же я перенес захваченные ружья, тесаки и пистолеты. Почувствовав под собой зыбкие бревна, пленные совершенно утихомирились и лежали без малейшего движения, дабы не оказаться в воде со связанными руками и ногами...
Гусары изо всех сил налегли на весла, стремясь возможно скорее добраться под сень спасительного нашего берега: туман над водой уже рассеялся, и нас могли обнаружить в любую минуту...
- Ваше сиятельство, возьмите вправо! - попросил меня унтер. - Скоро отмель будет, как бы опять не засесть!
Я налег на кормовое весло, плот дрогнул и стал поворачивать... Но в этот момент раздался громкий всплеск - австриец, лежавший с краю, соскользнул с бревен и упал в воду! Кляп, заткнутый ему в рот, не позволил несчастному даже вскрикнуть - он замычал, и столько животного ужаса перед смертью было в его голосе, что мороз пробежал по коже, будто бы меня самого коснулся вдруг крылом ангел смерти... Солдаты, его товарищи, оставшиеся на плоту, заскулили, как побитые собаки...
Несчастный, облаченный в мундир и сапоги, со связанными руками и ногами, камнем пошел ко дну, и только волны, качнувшие плот, означили место его падения...
Но тут наш кавалер, не говоря ни слова, отвязал ментик, стащил с ног сапоги и бросился в воду...
- Ты куда?! Потонешь! - запоздало крикнул я, но гусар уже успел нырнуть.
Через добрый десяток секунд мокрая голова его появилась на поверхности. Левой рукой он подгребал к плоту, а правой держал за волосы утопленника. Мы с унтер-офицером сначала подхватили и вытащили на бревна австрийца, затем - вконец обессилевшего нашего солдата. Упав навзничь рядом с пленными, тот пробормотал:
- Все жалко ж было, душа, однако, христианская...
- От меня - три чарки водки! - приободрил я отважного гусара. - Думаю, и начальство тебя не обидит!
Мы освободили рот австрийца от кляпа - он медленно приходил в себя и на помощь звать не пытался. Я сменил кавалера на весле, и мы с унтером погребли к берегу...

 

Глава 32

 

 Почему Бонапарт сумел уйти в Европу? Армии соединились.
 «Немец уходит!» Гвардии
 полковник Чернышев. Прощание.

«1812 г. сентября 1. С.-Петербург                                                   Секретно.
Князь Михаил Ларионович!
Приближение храброй Молдавской армии к соединению с 3-ю Западною и важность настоящих обстоятельств заставляют меня обратить внимание на необходимость, чтобы один начальник ими руководствовал. Из двух я, по искренности с вами, признаю способнее адмирала Чичагова по решимости его характера. Но не хочу я огорчить генерала Тормасова и потому нахожу приличнее вызвать его к армиям, вами предводительствуемым, как бы по случаю раны князя Багратиона. По приезде же генерала Тормасова от вас будет зависеть употребить его по вашему рассмотрению, и убыль, происшедшая в достопамятном сражении под Бородиным во 2-й армии, может вам служить предлогом уже не разделять сих двух армий на двое, а почитать за одну. Тогда генералу Тормасову можете вверить резерв или другую часть по вашему лучшему усмотрению.
Сохраните сей рескрипт в тайне, дабы не оскорбить впротчем весьма уважаемого мною генерала Тормасова.
Пребываю навсегда вам искренно доброжелательным
Александр.»


Не имею права оценивать справедливость суждений покойного нашего Государя, изложенных в этом послании, адресованном светлейшему князю Голенищеву-Кутузову-Смоленскому. Но когда копия с этого письма недавно попала мне в руки, я был весьма неприятно поражен...
Мне, однако, кажется, что именно назначение генерал-адъютанта Чичагова в качестве главнокомандующего объединенной 3-й армией продлило войну еще на полтора года... Прорыв Наполеона за Березину, на берегах которой ждал его со всем своим войском наш адмирал, сделал необходимым последующий Заграничный поход, привел к неисчислимым жертвам и затем в корне изменил всю расстановку сил в Европе...
Я вправе думать, что ежели бы главнокомандование принял генерал от кавалерии Тормасов, то он непременно нашел бы силы и опытности несокрушимо встать на берегах Березины и не поддаться ни на какие ухищрения врага. Пресловутая «счастливая звезда» французского императора могла закатиться напрочь еще в двенадцатом году, а сам Бонапарт, не сумевший выбраться из России, был бы по примеру другого самозванного царя - Пугачева доставлен в Москву в железной клетке. В Москву, сожженную его войсками...
Впрочем, это я уже фантазирую, ибо кто бы дозволил так транспортировать императора - пусть даже и такого, как Наполеон? Просто такова была народная мечта - про железную клетку...
Но есть, однако, иная версия происшедшего, о которой громко не говорят. Ошибка Чичагова была якобы мнимой и являлась важнейшей составной частью обширного стратегического плана, впоследствии, увы, не исполненного. Мол, император Александр намеревался вытеснить Бонапарта за границы России и оставить его в покое - один на один с Европой. Нет сомнений, что французский император-полководец, наученный горьким опытом неудавшейся кампании, больше бы и не мечтал соперничать с Россией, при одном имени которой у него начинал нестерпимо чесаться обмороженный нос и свербеть поджаренные в Москве бока... Мир, таким образом, мог быть разделен на две сферы влияния: русскую и французскую. Под крыло России отошли бы Балканы, Константинополь и прочие земли, где живут славяне и народы, исповедующие православие, а французскому императору пришлось бы разбираться со вздорной Европой, погрязшей в дрязгах и мелочных своих интересах... В условиях вредного европейского политического климата и сам Наполеон вскоре бы измельчал и превратился в заурядного интригана средней руки...
Однако вместо того, чтобы остановиться на Немане, русский царь двинул свои полки в Европу. Все происшедшее далее известно достаточно хорошо. Результатами наших побед в полной мере воспользовались главные европейские интриганы - австрийцы. Те самые цесарцы, которых мы били при Пружанах и Городечне, гоняли по Полесью и Волыни... Огромную выгоду принесла наша победа и Англии, войска которой вступили в борьбу с Наполеоном лишь на самом завершающем этапе - в 1815 году, во время небезызвестных «Ста дней», то есть поспели к самому разделу пирога...
Однако все политические и дипломатические тайны скрыты вечным мраком, так что теперь вряд ли узнаешь, было ли секретное указание императора Александра упустить Наполеона, или же действительно адмирал оказался бездарным сухопутным полководцем...
Ожидая подхода Дунайской армии, полки наши стояли за Стырью, но не бездействовали и покоя неприятелю не давали...
5-го сентября александрийские гусары, подкрепленные казаками Власова 2-го и Чикилева, переправились через реку в районе селения Красного и изрядно пощипали польских улан, взяв немало пленных.
7-го сентября неприятельские уланы попробовали совершить ответный визит на наш берег, дабы рекогносцировать переправы, но в результате жаркого кавалерийского дела были отброшены. От пленных, взятых в бою, стало известно, что за действиями отряда наблюдали князь Шварценберг и генерал Ренье...
Сообщение это свидетельствовало, что уже в скором времени противник вновь готовится перейти к активным действиям. Отряды наши, возвращавшиеся из-за Стыри, равно как пикеты и ведеты, находившиеся на ее берегу, докладывали, что неприятель в последнее время занят обустройством переправ, что близ берегов скрытно собираются войска - в том числе кавалерия и артиллерия...
Возникал вопрос, кто кого сумеет упредить.
8 сентября граф Ламберт вновь направил за реку сильный отряд донцов, которые дошли до села Несевичи, где встретили польский уланский эскадрон. Казаки атаковали противника и разбили его совершенно, потеряв при том двоих убитыми и трех - тяжело раненными. К сожалению, раненых этих сумел прихватить с собой уходящий противник. Зато донцы взяли в плен тридцать два улана и даже одного лекаря. При допросе пленные показали, что в тот же день ожидается приход в Торговице или Чаруково - это были два находящихся в непосредственной близости друг от друга населенных пункта - большого кавалерийского отряда под началом австрийского генерала Цехмейстера...
- Милостивые государи! - обратился граф Ламберт к александрийским офицерам после того, как получил сие весьма интересное сообщение. - А почему бы нам не нанести визит вежливости вновь прибывшему генералу? Он этого, разумеется, никак не ожидает - сделаем ему приятный сюрприз!
Подъем протрубили за полночь. В районе селения Красного через Стырь переправились по три эскадрона Александрийского гусарского и Татарского уланского полков, Арзамасские драгуны в полном своем составе и два казачьих полка. К рассвету этот отряд уже приближался к Чарукову... Казачьи разъезды, скрытно высланные к неприятельскому лагерю, вернулись с известием, что там действительно находятся крупные силы кавалерии.
Оставив драгун в качестве резерва и для обеспечения тылов, граф Ламберт решил атаковать лагерь легкой и иррегулярной конницей. Нападение было осуществлено с первыми лучами солнца - и противник оказался застигнут врасплох... Пытавшихся бежать, спастись на неоседланных конях уничтожали безжалостно. Тех, кто поспешил поднять руки - не трогали. Впрочем, нашлись и такие, кто оказывал сопротивление и был изрублен на месте, но оных оказалось немного... Мы в свою очередь потеряли пятерых гусаров.
Лишь потом, из показаний пленных, стало известно, что отряд, стоявший на бивуаке близ Торговице, состоял из тринадцати полнокровных эскадронов австрийской, саксонской и польской кавалерии, то есть значительно превосходил силы атакующих. Но столь дерзким и внезапным оказалось наше нападение, что вражеские кавалеристы, не разобравшись, пустились наутек...
В деле при Чарукове, как оно значилось в реляциях, были взяты немалые трофеи, в том числе - три штандарта австрийского легкоконного полка Орелли. Удалось также пленить штаб-офицера, восемь обер-офицеров, сотни полторы рядовых и трех лекарей в придачу.
В числе особо отличившихся в тот день был сам граф Ламберт, который сначала тщательно продумал и организовал всю диверсию, а затем дрался в полковых рядах, подобно простому гусару; следует отметить также графа Буксгевдена, поручика нашего полка, полуэскадрон которого и взял неприятельские штандарты. По тем временам - начала войны и общего отступления русской армии - штандарты были трофеем редкостным. Вот почему генерал Тормасов отправил графа Буксгевдена в Петербург, к императору...
К сожалению, как я говорил, между царем и императором Францем существовало секретное соглашение, реально выполнявшееся одной лишь нашей стороной. Посему, полюбовавшись на славный боевой трофей, Александр Павлович распорядился тайно вернуть штандарты по принадлежности...
Великое счастье, что подробности проявления столь самоотверженной верности союзническому долгу не стали в ту пору известны в войсках! Смею предположить, что сие великодушие не вызвало бы восторга среди тех, кто встречался с цесарцами на поле брани...
Бой при Чарукове явился последним самостоятельным делом 3-й Резервной, Обсервационной армии генерала Тормасова, ибо на следующий день войска ее встречали подошедшие из Валахии полки Дунайской армии адмирала Чичагова.
Это были замечательные части полного состава, имевшие немалый боевой опыт и прославившиеся на полях давних сражений. Пришел Белорусский гусарский полк, который во время Дунайской кампании дважды полностью переукомплектовывался из-за понесенных потерь; пришли Шлиссельбургский и Архангелогородский пехотные полки, чьи знамена были украшены надписями «За отбитие французских знамен» во время Итальянского и Швейцарского похода, причем шлиссельбуржцы имели Георгиевские штандарты за Фридланд, а архангелогородцы - Георгиевские трубы за Базарджик; Вятский и Выборгский пехотные полки, награжденные серебряными трубами в 1760 году за взятие Берлина; 7-й егерский полк, имевший гренадерский бой за отличие в Итальянском походе и Георгиевские трубы за взятие турецкого редута в 1811 году; Санкт-Петербургский драгунский полк, получивший серебряные трубы и литавры за Берлин, а Георгиевские штандарты - за взятие французских знамен при Прейсиш-Эйлау... Всех замечательных полков, разумеется, не перечислишь.
Войска Дунайской армии рвались в бой, но отнюдь не так, как рекруты, впервые оказавшиеся близ поля сражения, то есть очертя голову и стремясь показать собственное молодечество... Нет, это было осознанное желание выполнить свой патриотический долг перед Богом, Отечеством и Государем, сменить на театре военных действий своих товарищей, изрядно уже повоевавших.
Но вряд ли кто в нашей 3-й армии - от главнокомандующего до последнего фурлейта - согласился бы уйти в тыл и предоставить возможность вновь прибывшим довершить то, фундамент чему был заложен нами. Начав разгром неприятеля под Брестом, солдаты Тормасова были готовы окончить его в Варшаве - в ту пору нам о Париже еще не думалось... К тому же каждая из наших армий по отдельности уступала соединенному противнику своим числом.
И вновь я обращусь к архивным бумагам, ибо нет сомнения, что Александр Петрович Тормасов смог сказать все гораздо лучше, нежели сумею я:
«1812 г., сентября 11.
Господину генералу-от-инфантерии и кавалеру князю
Голенищеву-Кутузову.
По прибытии адмирала Чичагова, с двумя первыми колоннами молдавской армии, не мог я предоставить ему занять пришедшими поспешно войсками всю ту позицию, которую содержал я со вверенною мне Армиею, а потом, оставя его противу многочисленного неприятеля, во всех пунктах слабым, самому поспешать своим удалением. Сравнив силы противу меня стоящего неприятеля и местные обстоятельства, решились мы, к общей пользе, не дожидаясь последних от Днестра идущих войск, действовать решительно, без потери времени, и постараться соединенными силами разбить и вытеснить неприятеля из границ Волыни. По сделанному условию наступательных действий наших, 10-го числа перешли реку Стырь войска Молдавской Армии, при Берестечке и Хрынниках, а сего числа перехожу я, при Луцке и Торговицах. Какой успех возымеет движение наше, не оставлю донести вашей светлости...»
Таким образом, в результате согласованных действий двух главнокомандующих армиями на Волыни, по самым скромным подсчетам, оказалось под ружьем порядка шестидесяти тысяч русских воинов -против сорока трех тысяч австро-саксонцев, которым в этой ситуации пришлось спешно отступать. Князь Шварценберг бросил свою крепкую позицию на берегу Стыри, откуда он планировал нанести нам решительный удар, и спешно ретировался к Любомлю, куда двинулись Ренье с саксонским корпусом и поляки... Мы следовали за ними по пятам. Остановившись вкруг Любомля, неприятель стал деятельно готовиться отразить наше наступление. Генеральное сражение казалось неминуемым.
В ночь на 18 июля во всем русском лагере вряд ли можно было сыскать хотя бы одного спящего человека. Солдаты чистили оружие; генералы и полковые командиры обсуждали планы предстоящей баталии; офицеры пили вино и играли в карты, понимая, что, быть может, они делают это в последний раз... К тому же иного для себя занятия им сыскать было трудно: идти к кострам и воодушевлять солдат перед боем не имело смысла - люди рвались в решительное сражение, к коему готовились самым тщательным образом... Зарево костров рдело над нашим лагерем, и гул голосов слышался, очевидно, даже в Любомле.
Но тут вдруг с передовых постов к генералу Тормасову прискакал казачий офицер. Ворвавшись в избу, где генералы во главе с обоими главнокомандующими окружили лежавшую на столе карту местности, он без всякой почтительности закричал прямо с порога:
- Ваше высокопревосходительство Александр Петрович! Господа генералы! Немец уходит! Как Бог свят - уходит! - и истово перекрестился в подтверждение своих слов.
...Князь Шварценберг решил не искушать судьбу. Он понял, что трагически опоздал перейти в наступление с плацдарма на Стыри и теперь уже ничего невозможно сделать. Союзники снялись с позиций и двинулись по направлению к Брест-Литовску...
Как только у нас поняли, что неприятель уходит, русский лагерь стал затихать. Оборвались разговоры и споры у костров, пресеклись солдатские песни, перестали стучать молотки полковых кузнецов... Бивуак погружался в тишину, которая вскоре стала абсолютной, звенящей - даже лошади у коновязей почувствовали изменение общего настроения и затихли, замерли... Только дрова изредка потрескивали в кострах - и это был единственный звук, который теперь можно было услыхать в расположении русских войск... А с той стороны - от противника - доносилась во внезапно наступившей гулкой тишине мерная поступь уходящих батальонов...
Как зачарованные слушали мы удаляющиеся шаги уходящих подразделений противника. Вряд ли нашлась тогда хотя бы одна рука, подкинувшая дров в угасающий костер, поэтому зарево над нашим лагерем начинало меркнуть и медленно исчезало... Ночь черным покрывалом укутывала наши позиции, готовиться теперь нам было не к чему, и чудовищное нервное напряжение, которое обычно охватывает людей перед грядущим боем, постепенно отпускало их, ощутивших вдруг ту безмерную усталость, что накопилась в последние дни, недели, месяцы... И тогда всех неудержимо потянуло в сон. Гусары и уланы, драгуны и казаки, пехотинцы и пионеры, гренадеры, егеря, артиллеристы - солдаты и офицеры всех родов оружия вповалку засыпали вокруг угасающих костров...
Мне безмерно жаль, что я не могу изобразить картину уснувшего русского лагеря близ Любомля, ибо и сам, как все прочие, завернулся в свой истрепанный за время похода плащ, подложил под голову седло, показавшееся мне тогда мягче пуховой подушки, и заснул сном невинности. Последнее, что я услыхал в тот момент, был раскатистый храп князя Мадатова...
...Противник, ушедший к Брест-Литовску, полностью очистил Волынь и более на нее не покушался.
Еще утром 17 сентября в штаб нашего главнокомандующего прибыл флигель-адъютант императора полковник Кавалергардского полка Александр Иванович Чернышев.
Фаворит двух государей - царствовавшего тогда Александра Павловича и сменившего его впоследствии Николая Павловича, он начинал службу камер-пажом, а потому, встречая кого-либо из нас в Зимнем дворце, всегда оказывал знаки внимания, подчеркивая особенное «пажеское братство», бывшее тогда в почете. По этой причине и я был несколько знаком с этим баловнем судьбы, впоследствии столь высоко вознесшимся и так печально окончившим дни своего земного существования... Впрочем, биография светлейшего князя, военного министра и председателя Государственного Совета достаточно известна и без моих описаний.
Гвардии полковник Чернышев привез два Высочайших рескрипта: первый - о назначении генерала от кавалерии Тормасова главнокомандующим 2-й Западной армией, второй - о назначении адмирала Чичагова главнокомандующим 3-й Западной армией, объединяющей теперь в своих рядах войска как Обсервационной, так и Дунайской армии...
Таким образом, история 3-й Резервной, Обсервационной армии генерала от кавалерии Тормасова закончилась.
В те дни решилась и моя судьба, также неожиданно претерпевшая немалые изменения.
Вместе с рескриптами о назначениях флигель-адъютант государя привез еще и Высочайшие указы о награждении многих офицеров. Генерал Тормасов, удостоенный за взятие Кобрина, первую большую победу Отечественной войны, ордена Св. Георгия II степени, самолично вручал отличившимся ордена и ездил прощаться с полками бывшей своей армии... Так как Александр Петрович был любимым начальником и в частях у нас его хорошо знали, равно как и он узнавал многих офицеров и нижних чинов, то в этом прощании не было ничего показного, нарочитого. Напротив, все казалось естественным и трогательным. Седоусые ветераны, служившие под командованием генерала на берегах Дуная, в Польских землях и в горах Кавказа, откровенно проливали при прощании слезы. Узнав об отъезде главнокомандующего, своего первого полкового командира, александрийские гусары погрузились в глубочайшую скорбь...
Прежде чем приехать проститься с любимым полком, Александр Петрович пригласил к себе графа Ламберта, полковника Ефимовича и офицеров, удостоенных высочайших отличий.
Штаб армии располагался в большой помещичьей усадьбе. Когда мы, несколько робея, вошли в залу, определенную в качестве приемной, и остановились в ожидании приглашения к главнокомандующему, сюда, вскоре после нас, зашел гвардии полковник Чернышев, прямиком направившийся к дверям кабинета Тормасова. Облаченный в строгий кавалергардский вицмундир с черным воротом, серебряным аксельбантом и эполетами с императорским вензелем, благоухающий парижскими духами, Александр Иванович небрежным кивком приветствовал вытянувшихся армейских офицеров и прошел было мимо, как вдруг узнал меня, остановился и воскликнул:
- Mon cher prince! Enchante de vous voir! От души вас поздравляю, мой юный друг! И помните, что «пажеское братство» - это отнюдь не высокие слова! Посему я надеюсь, что мы с вами и впредь... - не закончив фразы, он пожал мне руку, снисходительно кивнул продолжавшим стоять навытяжку офицерам и скрылся за дверью тормасовского кабинета.
Стоило видеть, с каким почтением посмотрели на меня скромные мои полковые товарищи! Их взгляды меня весьма смутили, и к тому же я пытался угадать, с чем именно поздравляет меня флигель-адъютант и какой намек содержит его загадочное обещание «мы и впредь»... Несколько позже я узнал, что это  обычная манера штабных офицеров, которые старались первыми порадовать награжденного или произведенного в чин, сделав это так, чтобы в поздравлении прозвучал намек на «причастность» вестовщика...
Спустя несколько минут вышел дежурный адъютант главнокомандующего и пригласил нас зайти в кабинет... Общее приветствие, небольшая речь, с которой обратился к александрийцам их давний командир, чтение Высочайшего указа... В списке награжденных я вдруг услыхал свою фамилию, и все последующее действо стало разворачиваться передо мною как в волшебном сне... Генерал от кавалерии Тормасов прикрепил к моему доломану орден Святого Георгия IV степени - самую почетную, самую блистательную воинскую награду!
Боже, как мы мечтали об этом белом эмалевом крестике в пажеские времена! Сколько грезили и фантазировали, пытаясь угадать, кому из нас суждено стать георгиевским кавалером! И вот - сбылось, свершилось! Ну а сочетание «Георгия» и «Владимира с бантом», теперь украшавших мой мундир, - это вообще высший предел мечтаний для офицера, самое наглядное свидетельство его отваги и боевой храбрости!

 

(Продолжение следует.)

 

 

Оставить комментарий

Поля, обозначенные звездочкой (*) обязательны для заполнения

Апрель - 2018

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30

Март - 2018

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31
«Красная звезда» © 1924-2018. Полное или частичное воспроизведение материалов сервера без ссылки и упоминания имени автора запрещено и является нарушением российского и международного законодательства.

Логин или Регистрация

Авторизация

Регистрация

Вы зарегистрированы!
или Отмена
Яндекс.Метрика