archive.redstar.ru

A+ A A-

Мы ещё вернёмся в Крым

Оцените материал
(0 голосов)
Мы ещё вернёмся в Крым Рисунок Анны ТРУХАНОВОЙ.

(Продолжение.
Начало в № 161 за 2013 год.)

«Положение Севастополя под угрозой. Противник занял Дуванкой, наша первая линия прорвана...»
В телеграмме он подчеркивал срочную необходимость перевода штаба флота и руководство флота на Кавказ, в Таупсе, а также вывода боевых кораблей в кавказские порты и предлагал в спешном порядке перевести туда же все запасы и военные склады... И сам командующий со штабом флота, опережая события, не ожидая указания из Москвы, на флагманском крейсере отбыл в Новороссийск...

Но из Москвы, из Ставки Верховного Главнокомандующего за подписью Сталина пришла строгая Директива:
«Севастополь не сдавать ни в коем случае и оборонять его всеми силами!»
А заодно и приказ ему, адмиралу, немедленно вернуться в Севастополь и лично возглавить оборону.
И более полугода Севастополь героически держался, перемалывая немецкие дивизии и полки...
Того, чего адмирал так боялся, чего опасался полгода тому назад, в октябре 1941 года, именно то и происходит сейчас, в эти последние знойные дни июня: немецкие подразделения врываются в город... Снаряды уже рвутся на берегу Южной бухты, у входа в штаб флота.
А при строительстве, у штаба флота, расположенного в скале, не было предусмотрено в плане пробивать второй, запасной выход.
Адмирал задумчиво прошелся по кабинету, взглянул на красную кожаную папку с важными документами. Там лежала телеграмма от командующего Кавказским фронтом маршала Советского Союза Буденного, в которой тот подтверждал изданный ранее приказ, что из Севастополя эвакуации не будет. Адмирал знал наизусть ее содержание:
«Ваша задача остается прежней — прочная оборона. Дальнейший отход прекратить! Буденный».
Филипп Сергеевич снял трубку, позвонил Моргунову, начальнику береговой обороны:
— Как с запасным?
— Помещения готовы. Флотские связисты установили еще две мощные рации к тем, которые уже действуют на тридцать пятой, — ответил Моргунов.
Октябрьский, слушая доклад Моргунова, мысленно чертыхался. Надо же такому случиться! Командир мощной 35-й береговой башенной батареи капитан Лещенко, человек упрямый и своенравный, никогда не был в числе тех, кого ставил в пример, кого любил, поощрял и награждал командующий флотом. А вышло, что именно у него, в подземных казематах батареи, адмирал будет иметь последнее прибежище.

3

В военной прокуратуре, когда стало известно о том, что немецкие подразделения вышли к Северной бухте, среди сотрудников началась тихая, скрытая паника. Перед лицом надвигавшейся опасности подспудно возникала скрытая борьба между сотрудниками за личное выживание. Каждый думал только о том, как бы найти убедительную и вескую причину, чтобы с попутным кораблем отплыть на Большую землю. Но внешне это ни в чем не проявлялось, а наоборот, в аппарате кипела деятельность, создавалась видимость деловой активности. Еще сохранялся внешний лоск всемогущей организации, стоявшей особо и распространявшей свою власть над всеми.
Виталий Давыдович Чернявинский, начальник отдела военно-морской прокуратуры, одним из первых почувствовал, что в Севастополе земля горит под ногами и пора, пока не поздно, сматывать удочки. Он так и подумал: «Земля горит под ногами» и «пора, пока не поздно, сматывать удочки». Но серьезного основания хотя бы на примитивную «временную командировку» в Управление флотом, которое находилось в Новороссийске, не находилось. Виталий Давыдович закрылся в своем кабинете. На письменном столе стопкой громоздились папки с текущими уголовными делами. За спиной, в крупном сейфе, лежали такие же папки. Многих дезертиров, пойманных провокаторов, засланных разведчиков, разоблаченных шпионов, самострелов, трусов, мародеров и паникеров, чьи дела сохранялись, уже давно не было в живых, их, по жестким законам военного времени, расстреляли. Остались лишь листы допросов, свидетельских показаний, решения суда да акты исполнения приговора.
Чернявинский хмуро и с неприязнью смотрел на эти папки. В каждой из них есть страницы, написанные его рукой. Они свидетельствуют о его личном и непосредственном участии в судьбе обвиняемого. И Виталию Давыдовичу очень не хотелось, чтобы эти папки попали в чужие руки. Очень! У него не раз возникало желание их уничтожить. Он сжег бы их с великим удовольствием, но начальство на это не давало разрешения.
Перебирая папки уголовных дел, у него в голове вдруг мелькнула спасительная светлая мысль. На папках стоял гриф «Секретно» и «Совершенно секретно». И подчеркнутая строка: «Хранить вечно». Значит, их надо беречь! А чтобы сберечь, папки уголовных дел необходимо вывезти на Большую землю.
- Как все просто решается! - улыбнулся Чернявинский.
Он увидел в уголовных делах свой персональный спасательный круг. Папки дел — ценный и строго секретный груз! Чем больше папок, тем ценнее груз! Его посторонним доверять нельзя. И он сам его повезет на корабле или подводной лодке.
Звонкая трель телефона оборвала приятные размышления.
— Слушаю, — Чернявинский узнал голос своего начальника, Кошелева, прокурора Черноморского флота, и повторил: — Слушаю, Александр Борисович!
— Тут сообщение пришло, думаю, для тебя интересное!
— Из Краснодара? — сразу оживился Чернявинский.
Он, минуя официальные каналы, обращался к своему хорошему знакомому, который занимал ответственную должность в штабе фронта, с просьбой о вызове на Большую землю.
— Нет! — ответил прокурор. — Но тоже издалека, по нашим меркам. Из Балаклавы!
— А что именно, Александр Борисович? — Чернявинский, мысленно чертыхаясь, старался голосом изобразить заинтересованность.
— Нашелся твой боксер! — сказал Кошелев.
— Какой еще боксер? — удивился Чернявинский, занятый своими мыслями.
— Да тот самый, за которым ты полгода гоняешься! Чемпион всех флотов!
— Алексей Громов? — удивленно произнес Чернявинский.
— Да, он самый. Собственной персоной Алексей Громов!
Виталий Давыдович грустно усмехнулся. Надо же! Полгода за ним, за знаменитым боксером флота, гонялся, даже в освобожденную Феодосию ездил, хотел громкое дело раздуть и не мог поймать, а сейчас, когда не до него, сам объявился! И вслух произнес:
— Очень интересно!
— Даже очень интересно! —   подтвердил прокурор. — Его наши в плен взяли!
— Взяли в плен? — не поверил Виталий Давыдович.
— Именно!
И Кошелев рассказал, что пришло сообщение от сотрудника особого отдела, что береговая батарея потопила немецкую самоходную баржу, которая шла под румынским флагом, что артиллеристы захватили в плен шесть человек экипажа.
— Понимаешь, весьма странная команда, — продолжал прокурор.   — Один немецкий капитан, один румынский лейтенант и еще четверо наших в немецкой форме. Среди них и Алексей Громов!
— Очень даже интересненько!  — повторил Чернявинский.
— Тебе надо ехать в Балаклаву и самому во всем разобраться.
Ехать в Балаклаву, на передовую, Виталий Давыдович, конечно же, ни за какие деньги сейчас не хотел. Он и в Севастополе натерпелся страху. Враг подтянул на высоты Северной бухты тяжелую артиллерию. К постоянной бомбежке прибавился артиллерийский обстрел. Добираться в штаб стало рискованно. В воздухе стоит беспрерывный вой и свист бомб, раздаются глухие разрывы снарядов. Над городом —  черный дым пожарищ, над бухтами — белые дымовые завесы, прикрывающие корабли. Знойный воздух насыщен смрадом и пороховой гарью... Можно себе представить, что творится там, в Балаклаве, на передовой! И Чернявинский деловито сказал:
— Я к тебе сейчас зайду, и мы все обсудим вместе.
Чернявинский много лет знаком с Александром Борисовичем, еще со студенческих лет, когда учились в юридическом. Дружили семьями и отправили их еще в самом начале обороны Севастополя на Большую землю.
В тот же день в Балаклаву в особый отдел первого сектора пошла шифрованная телеграмма за подписью прокурора:
«Захваченных пленных под конвоем немедленно доставить в прокуратуру флота».
Отправив телеграмму в Балаклаву, Чернявинский подумал о том, что надо сообщить и в Политуправление, в комсомольский отдел Сергею Коркину, такую, несомненно ему приятную и пикантную новость: о взятии в плен Алексея Громова в составе группы немецких десантников!

Глава двадцатая
1

Вадим Серебров, находясь в полубессознательном состоянии в госпитале, после оказания первой помощи твердил только одно:
— Позвоните по телефону... Позвоните по телефону, — и называл одни и те же цифры телефонного номера.
Особист, который все время находился рядом, рьяно и грубо допрашивал немецкого диверсанта, буквально изводил, задавая вопрос за вопросом, надеясь выпытать, раскрыть вражеское подполье в Симферополе. И старательно записывал его бормотание и эти цифры. Когда Серебров в очередной раз потерял сознание, особист вышел из палаты якобы покурить, а на самом деле, чтобы доложить начальству.
В особом отделе армии сразу заинтересовались телефонным номером. Оркин, ставший майором, коротко приказал:
— Проверить номер телефона!
Сотрудники стали листать телефонные справочники и обнаружили, что в справочниках, городском и служебном, такой номер не значился. Это насторожило и подогрело чекистов. Тогда, подготовив группу захвата, соблюдая предосторожность, они сами позвонили по названному телефону. И, к немалому разочарованию, звонок вывел их на начальника отдела Главного разведывательного управления Черноморского флота.
— Где Серебров? Где его группа?
Через час Вадим Серебров был переведен в офицерскую палату, резко улучшилась медицинская помощь и обслуживание. А глубокой ночью его вместе с другими ранеными перевезли в Камышевую бухту и перенесли на лидер «Ташкент», который один смог прорваться в Севастополь.
Эсминец «Безупречный» при подходе к берегам Крыма был атакован немецкими торпедоносцами, не смог отбиться, получил несколько пробоин и затонул. На дно ушли тонны снарядов, важный военный груз и маршевое пополнение — около тысячи бойцов. Шедшая в Севастополь подводная лодка всплыла и подобрала лишь троих матросов. Из находившихся на борту пехотинцев никто не спасся.

2

Лидер «Ташкент» был последним надводным боевым крупным кораблем, который, отбив атаки воздушных хищников, уклонился от атак торпедных катеров и пробился в осажденный Севастополь. Он взял на борт около двух тысяч раненых, эвакуированных партийных работников, их семьи, женщин и детей без счета, сколько поместилось, и ящики с уцелевшими частями Панорамы первой обороны Севастополя 1854 — 1855 годов.
Но не успел быстроходный лидер далеко отойти от Крыма, как на рассвете был атакован вражеской авиацией. Бомбардировщики группами, одна за другой, устремились на перегруженный «Ташкент». Вот скупые строчки хроники:
«С 4 часов 45 минут в течение четырех часов лидер вел бой, отражал ожесточенные налеты немецкой авиации, которая 86 раз атаковала корабль и сбросила 336 бомб. Корабль сбил два самолета, умело маневрируя, избежал прямых попаданий, но близкие разрывы бомб вызвали многочисленные повреждения, он имел пробоины и получил свыше 1000 тонн воды. Команда героически отражала беспрерывные атаки противника и мужественно боролась за живучесть корабля».
А вот свидетельство С. Воркова, капитана эсминца «Сообразительный», который вышел встречать лидера:
«В 7 часов без нескольких минут выхожу в море.
Все встревожены. Это видно по лицам моряков, часто слышу вопрос: «Что случилось?» А я и сам толком не знаю. Известно только, что лидер поврежден авиацией и пока идет своим ходом.
Уже более двух часов, как эсминец вышел в море. На палубе растет настороженность и нетерпение. Напряженно всматриваемся вперед. Наконец замечаем дым. Ложимся курсом на черную полосу дыма. Опознаем лидер «Ташкент».
Командир лидера капитан 3-го ранга В.Н. Ерошенко сообщает:
«Имею две большие пробоины. Затоплены румпельное отделение, третий и пятый кубрик, первое и второе котельные отделения. Вода медленно поступает в корабль. Близко не подходите, управляюсь машинами».
А через пять минут новый семафор:
«Пока буду идти своим ходом. Приготовьтесь взять меня на буксир. Сообщите свое место».
Подхожу ближе и вижу: нос корабля погрузился в воду вровень с палубой полубака, сильно поднялась корма. По всему борту в районе кормы большая, во всю высоту надводного борта, пробоина. Палуба юта сплошь усеяна людьми. Они стоят, сесть негде. То же самое на надстройках, рострах и мостиках. Корабль то и дело рыскает, руля не слушает. Идет с небольшой скоростью по пологой кривой. Сильно дымит.
Появляются наши истребители. Из базы, вслед за нами, идут на помощь торпедные катера и эсминец «Бдительный», но их пока не видно.
Сообщаю Ерошенко наше место.
Ерошенко молчит. До берега далеко, 26 миль... В 9 часов 30 минут получаю ответ: «Подходите к борту для снятия раненых».
Подхожу к правому борту лидера. Стоим борт о борт. Идет перегрузка раненых и эвакуированных. Краснофлотцы берут раненых бойцов на руки, на плечи и несут в кубрики, на руках переносят детей.
С мостика смотрю вниз, на палубы кораблей. Сотни искалеченных людей, женщины, дети...
Стоит красноармеец и взглядом провожает ястребок, который низко пронесся над кораблями. Гимнастерка изорвана в клочья. Нет сапог, обе ноги и рука перевязаны бинтами. Здоровой рукой держит девочку в грязном, измазанном мазутом ситцевом платьице. Прижалась к солдату, исподлобья настороженными глазами рассматривает все вокруг.
Через 23 минуты мой зам Беспалов докладывает, что погрузка закончена, принято около двух тысяч людей. Эсминец стал очень валким: основная масса людей и 70 тонн боезапаса, который мы должны везти в Севастополь, находятся на верхней палубе. Очень ограничена маневренность корабля.
Подходит эсминец «Бдительный» и берет лидер на буксир. Мы увеличиваем ход и удаляемся.
В сумерках заходим в порт Новороссийск, швартуемся к Каботажной пристани.
Еще до прихода в порт мы обдумали, как будем выгружать людей, приготовили три места для сходен. Увидев берег, люди могут потерять власть над собой и бросятся на причал. Однако именно так и произошло. Вся продуманная нами организация высадки рухнула.
Не успел эсминец подойти лагом к стенке, как вся масса людей хлынула на один борт и через поручни полезла на причал. Остановить их было невозможно. Пережив ужасы в Севастополе, а потом бомбежки в море, они спешили сойти на спасительный берег.
Корабль накренился на бок до 15 градусов и лег левым бортом на причал. Эсминец загружен еще и боеприпасами, полутонные снаряды чушками лежат на палубе и могут сорваться, упасть в море...
Отходит последняя санитарная машина. Схожу с мостика и докладываю командиру базы контр-адмиралу Г.Н. Холостякову о выполнении задачи.
Вечером с корабельным инженером М. Качаном стали подсчитывать нагрузку корабля. С лидера сняли 1975 человек, боевой груз (70 тонн) и еще команду корабля. Основная масса людей и снаряды – на верхней палубе. Допустимый крен – не более 22–23 градусов. Устойчивость резко нарушена, метацентрическая высота оказалась очень маленькой. Налицо полная угроза переворачивания корабля.
На протяжении всей войны нам больше не приходилось ни разу перевозить такое количество людей и боевого груза. И ни один эсминец не перевозил столько людей за один раз».

3

Старший лейтенант Степан Пилюгин, начальник гауптвахты, грузный телом и с помятым лицом от вчерашней выпивки, повернулся с живота на левый бок и нехотя приоткрыл один глаз:
— Чего трясешь начальство, едрить твою мать!
Старшина Ершов, седоусый мужик, недавно призванный из запаса, продолжал трясти за плечо.
— Степан Иваныч! Степан Иваныч! —  Ершов за короткие месяцы службы еще никак не привык обращаться по уставу. — Важное дело!
— Чего тебе?
— Срочно! К телефону!
— Эка важность! Запиши, потом доложишь! — пробурчал Пилюгин, намериваясь продолжить приятный сон.
— Приказано, чтоб лично! И немедленно!
— Откуда звонят? — просыпаясь, широко зевнул старший лейтенант.
— Из Севастополя! Из Главной военной прокуратуры!
Слова «главная» и особенно «прокуратура» произвели действие похлеще, чем вылитое на голову ведро холодной воды. Пилюгин мгновенно протрезвел. Схватил трубку телефона и, выдохнув, придал голосу служебный и, как подобает в разговоре с высоким начальством, слегка подобострастный тон:
— Старший лейтенант Пилюгин у телефона!
Слушая, он то и дело кивал головой, повторяя:
— Да, да!.. Так точно!.. Обязательно!.. Всех пятерых!.. Будет исполнено!..
Положив трубку, Пилюгин строго посмотрел на старшину:
— Чего зенки пялишь, не видел меня, что ль? Слышал, что дело срочное! Где шофер?
— Повез к вам домой продукты.
— Не твое дело, что повез, ясно? Смотри у меня! Как заявится шофер, сразу ко мне!
— Так точно, сразу к вам!
— Кто вне вахты?
— Игнатенко, Баркин, Ященко,   — стал перечислять старшина, загибая пальцы.
— Игнатенко и Баркина ко мне! Живо!
— Игнатенко и Баркин после ночной вахты спят.
— Я сказал, ко мне! — рявкнул  Пилюгин. — Буди!
Пилюгин служит на гауптвахте давно, но только с началом войны, с началом обороны Севастополя понял, какая у него выгодная и далекая от передовой, но очень нужная армии и флоту ответственная воинская должность. Плененных диверсантов с потопленной самоходной баржи, как они значились в журнале, содержали в отдельной камере и под особой охраной.
Два младших сержанта предстали перед начальником, моргая спросонья глазами.
— Вам срочное и важное государственное задание! — начал Пилюгин, въедливо оглядывая каждого, словно они в чем-то провинились. — Отвезти в Севастополь, в Главную военную прокуратуру пойманных фашистов-диверсантов, которых взяли в плен после потопления десантного корабля! Старшим наряда назначается младший сержант Игнатенко! Понятно? И сдать их под расписку!
— Так точно, сдать под расписку! — ответил Игнатенко.
— Вывести немецких диверсантов!
Их вывели, поставили у кирпичной стенки всех пятерых — Алексея Громова, Сагитта Курбанова, Григория Артавкина, Ганса Заукеля, одетых в немецкую форму, и Иона Валеску, румынского офицера. Ремни отобраны, одежда свисала, болталась. Артавкин и Валеску придерживали штаны руками. Старшина Ершов и два младших сержанта — Игнатенко и Баркин – стояли с автоматами наизготовку.
Пилюгин, хмуря брови, гоголем  прошелся перед пленными.
— Эти двое — чистые фашисты, — он ткнул пальцем в немца и румына, — а вы, сволочи, предатели и подонки, еще русскими называетесь, напялили гадскую фашистскую форму на матросские тельняшки! Расстрелять вас у этой стенки и того мало!
— Да не фашисты мы! — зло произнес Сагитт.
— Не спеши расстреливать, командир! — сказал Артавкин. — Сначала разобраться надо!
— Вот мы и будем разбираться!
— Повторяю, что мы специальная группа особого назначения, вышли из тыла! — Алексей Громов тоже повысил голос. — И требуем, чтобы о нас сообщили в Главное разведывательное управление флота!
— Разведчики, едрена вошь! И никаких доказательных документиков. Тьфу! — Пилюгин смачно сплюнул. — Сначала вами займется военная прокуратура, она и решит, куда вас, к стенке или на виселицу, как предателей!
К Пилюгину подошел старшина Ершов и что-то шепнул на ухо. Тот широко улыбнулся и утвердительно кивнул.
— Верно придумал! Не убегут!  — и приказал:  — Отрезай! Все до одной, подчистую!
Ершов вытащил из ножен острый штык-нож и стал срезать у пленных на брюках пуговицы. После такой операции, каждый из них был вынужден свои брюки поддерживать руками.
Подкатила машина с решетками на окошках. Распахнули окованную железом дверцу.
— По одному заходи! — приказал Пилюгин. Старшина и сержанты не сдержались и заржали, глядя, как неуклюже, придерживая штаны, пленники один за другим залезали внутрь машины. Дверцу захлопнули, повесили замок.
— Слушай приказ! — Пилюгин уставился острым взглядом на двух младших сержантов Игнатенко и Баркина и громко повторил свой приказ: — Немецких диверсантов в количестве пяти человек доставить в Главную прокуратуру флота и сдать под расписку! Старший наряда младший сержант Игнатенко!
— Так точно, товарищ старший лейтенант, доставить в Главную прокуратуру флота и сдать под расписку! — отчеканил Игнатенко.
— А в случае чего, при любой попытке к бегству или сопротивлению, стрелять на поражение!
— Так точно, в случае чего стрелять на поражение!
— В путь!
Машина заурчала мотором, чихнув сизым газом из выхлопной трубы, и покатила к распахнутым железным воротам гауптвахты.
Пилюгин молча посмотрел вслед грузовой машине, а когда ворота закрылись, направился в свой кабинет и, сняв трубку, стал дозваниваться через коммутатор в Севастополь, в военную прокуратуру, чтобы доложить об исполнении приказа.
А через пару часов, когда Пилюгин после сытой наваристой ухи и стакана водки улегся передохнуть, его снова потревожил старшина Ершов.
— Степан Иваныч! Степан Иваныч! Снова звонят из Севастополя! Требуют начальника!
Пилюгин сел, хмуро почесал затылок.
— Неужто сбежали гады, а?
— Не может такого быть! Руками штаны держат, таким манером далеко не убегут! А Игнатенко и Баркин не промахнутся!
Пилюгин пошел в свой кабинет, снял трубку:
— Да! Да! Начальник гауптвахты старший лейтенант Пилюгин у телефона!
Оперативный дежурный штаба Черноморского флота приказным тоном потребовал: задержанных с потопленной немецкой баржи немедленно освободить, вернуть все отобранные у них вещи и спецгруппу разведчиков первым попутным транспортом доставить в Севастополь, в штаб флота, в Главное разведывательное управление.
— Их, этих разведчиков, уже здесь нету! — оправдывался Пилюгин. — Уже отправили в Севастопроль два часа назад! По требованию Главной военной прокуратуры!
Начальник гауптвахты растерянно заморгал глазами. Надо же, а! Выходит, они вовсе и не фашисты, а свои... А мы им на штанах пуговки срезали. Как же промахнулись! Пилюгин мысленно выругался длинным матом, отругав в первую очередь ретивого особиста.

4

В адском громовом грохоте авиационной бомбежки и в слитном гуле непрерывных разрывов артиллерийских снарядов, пулеметной и автоматной трескотне, окутанный дымом пожарищ, пропитанный пороховым угаром в Севастополе заканчивался очередной, бесконечно длинный летний день, который вместил в себя так много трагического и героического. Подвиг защитников Суздальской горы, смертный бой на легендарном Малаховом кургане, яростные схватки на Сапун-горе, тяжелое и ожесточенное сражение за Инкерманские высоты, отчаянные рукопашные бои на Корабельной стороне, удержание позиций на склонах Исторического бульвара. И повсюду не отступление перед врагом, а стрельба до последнего снаряда и прощание с верными орудиями, прежде чем их взорвать...
Взорваны, с подходом фронта, СевГРЭС, одиннадцать штолен арсенала Инкермана, хлебозавод, автоматическая телефонная станция, железнодорожный туннель, оружейная кузница Севастополя — спецкомбинаты № 1 и № 2, морзавод, бронепоезд заперт в Троицком туннеле — от взрывов крупных авиационных бомб закупорены оба выхода. Громовым оглушительным раскатом прогремел мощный взрыв за Северной бухтой, заваливший обломками и осколками скал основные штольни Сухарной балки, старинного флотского арсенала...
Вот какой подсчет приводит в своей книге «История Второй мировой войны» французский генерал Л. Шассен:
«Немецкая артиллерия послала на Севастополь 30 тысяч снарядов, а авиация Рихтгофена совершила 25 тысяч вылетов и сбросила 125 тысяч тяжелых бомб — почти столько, сколько английский воздушный флот сбросил на Германию с начала войны».
К примеру, ключевые позиции Сапун-горы подверглись такой обработки с воздуха и артиллерийским налетам, что местами все укрепления сравняли с землей. Но пройти и через такие рубежи немцы не смогли. Севастопольцы не сдавались! Несли значительные потери, но держались. Умирали, но не отступали. Такого накала уличных боев еще нигде и никогда не было! Бойцы верили в свои силы, в своих командиров. Только было бы побольше снарядов и патронов!
Тяжелой поступью шло время последних чисел июня, — час за часом, день за днем, оставляя глубокий след и рваные раны на теле города и в сердцах людей. События разворачивались быстро и грозно, и каждое «сегодня» было не похоже на «вчера». Каждый новый день был насыщен ожесточенными боями настолько, что казалось, еще одной атакой, одним выстрелом больше — и все рухнет, взорвется, не выдержит такого напряжения. Но день уходил в затемнение ночи, а с рассветом все тот же неудержимо нарастающий темп сражения рос, увеличивался и закалял в своем пламени характеры, мужество и волю людей, и они в кипении этого страшного котла обретали новые качества, невиданные доселе, и твердость духа покрепче стали.
Судьба Севастополя еще не была решена! С наступлением темноты бомбежка и уличные бои начинали стихать. Ночь темная, непроглядная, пропитанная пороховой гарью и запахами моря, укрывала город и приносила короткую передышку. Лишь изредка, разрезая темноту, тянулись к звездам тонкие трассы пуль и одиночных снарядов. Гитлеровцы тоже занимали оборону, они в развалинах городских улиц передвигаться в темноте не решались...
В этот же день поздней ночью адмирал Октябрьский вместе с Военным Советом Черноморского флота и отделами штаба перебрался на запасной флагманский командный пункт, устроенный в подземном Помещении 35-й башенной батареи.
35-я батарея, как и 30-я, являлась самым современным и мощным оборонительным узлом. Две башенные установки 35-й, по два могучих ствола на каждой, образовывали батарею, представляли собой подземный городок, вырубленный в скальном граните и укрытый толстым слоем бетона. Расстояние между башнями – почти сто метров. В подбашенном помещении была рельсовая железная дорога с ручными вагонетками, в которых боеприпасы доставлялись из пороховых погребов к заряднику. Подъем боеприпаса зарядником осуществлялся с помощью электропривода. Фугасный дальнобойный снаряд весил 314 килограммов, дальность обстрела — 44 километра.
Под землей и бетоном в скале вырублен лабиринт отсеков и переходов, своя автономная энергосистема, большое подземное хозяйство. Около четырехсот человек служили на батарее.
В трех километрах от основной батареи в сторону мыса Фиолент находилась 16-я ложная батарея открытого типа; при ее строительстве были использованы бетонные укрепления дореволюционной береговой батареи.
Вслед за командованием в районы 35-й и 16-й ложной батареи переходили все тыловые службы армии и флота. Туда же был переведен командный пункт охраны водного района. В два часа ночи радиоцентр штаба вступил в строй, открывались радиовахты; узел связи разместился в подземном помещении на глубине двадцати шести метров, антенны были выведены через вентиляционные отверстия.
На рассвете на 35-ю батарею прибыл и Военный совет Приморской армии во главе с генералом Петровым.
Утром по приказу командующего был свернут командный пункт ПВО Черноморского флота, две радиолокационные станции воздушного слежения РУС-2 были сброшены в море у мыса Фиолент. Противовоздушная оборона перестала существовать, сигналы оповещения о воздушном противнике более не передавались. Там же, у мыса Фиолент и Ново-Казачьей бухты, с высоких крутых откосов в море, на камни, сбрасывали многие транспортные средства, трактора, прицепы, автомашины, грузовики...

5

Адмирал Октябрьский задумчиво сидел за письменным столом в своем кабинете, в подземном отсеке 35-й батареи. Отсюда еще была связь с Кавказом и Москвой, но ее не было с частями и подразделениями, ведшими тяжелые бои в Севастополе... Часы на стене отсчитывали последние минуты 28 июня 1942 года. Памятный в истории Севастополя день.
Почти сто лет назад, 28 июня 1855 года, в осажденном Севастополе легендарный адмирал Нахимов, который атаковал и полностью уничтожил турецкий флот в Синопской бухте и вместе с адмиралом Корниловым возглавил первую оборону русской морской крепости, произнес слова, которые обессмертили его имя:
«Я никогда не оставлю Севастополя! Даже если армия покинет город, то я закреплюсь с верными мне матросами на Малаховом кургане и буду там драться до конца!»
Вспомнил ли Филипп Сергеевич, командующий флотом, возглавивший оборону Севастополя, но, к сожалению, не проведший ни одного морского сражения, эти слова легендарного адмирала?
Адмирал в третий раз переписывал телеграмму, вычеркивая и вставляя слова, стремясь сделать ее содержание кратким и тревожным.
«Командующему фронтом Буденному, наркому ВМС СССР Кузнецову.
Противник прорвался с Северной стороны на Корабельную сторону. Боевые действия протекали в характере уличных боев. Оставшиеся войска устали, хотя большинство продолжает героически драться. Противник резко увеличил нажим авиацией, танками, надо считать, в таком положении мы продержимся 2—3 дня.
Исходя из данной конкретной обстановки, прошу Вас разрешить мне в ночь с 30.06. на 1.07. вывести самолетами 200 — 300 ответственных работников, командиров на Кавказ, а также, если удастся, самому покинуть Севастополь, оставив здесь своего заместителя генерал-майора Петрова».
Нарком Кузнецов, получив телеграмму Октябрьского, встретился с начальником Генерального штаба Василевским, и, обсудив ситуацию, они поехали в Кремль, к Сталину.
Верховный Главнокомандующий выслушал доводы Кузнецова и Василевского, нахмурил брови и нехотя, скривив губы, молча кивнул.
Вернувшись из Кремля, в 16 часов Кузнецов послал ответную телеграмму:
«Эвакуация ответственных работников и ваш выезд разрешены».
Таким образом в Ставке было принято решение об эвакуации избранных.

 

(Продолжение следует.)

Оставить комментарий

Поля, обозначенные звездочкой (*) обязательны для заполнения

Апрель - 2018

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30

Март - 2018

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31
«Красная звезда» © 1924-2018. Полное или частичное воспроизведение материалов сервера без ссылки и упоминания имени автора запрещено и является нарушением российского и международного законодательства.

Логин или Регистрация

Авторизация

Регистрация

Вы зарегистрированы!
или Отмена
Яндекс.Метрика